ОСНОВНОЕ МЕНЮ

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

ИНФОРМАТИКА

ОТКРЫТИЕ «ЦИВИЛИЗАЦИИ»

znachРОЖДЕНИЕ ТЕРМИНА

Слово «цивилизация» наполнилось современным смыслом в век Просвещения. Производное от более древних понятий (лат. civitas, фр. civil(e), civilite) именно в XVIII столетии оно приобрело в социально-политической лексике европейского мира два различных значения, из которых второе утвердилось и дошло до наших дней. Первое значение было узко юридическим.

В 1704 г. четвертое издание трактата английского натуралиста и теолога Дж. Рэя «Мудрость Божия, явленная в его творениях» (1-е изд. — 1691) определило словом «цивилизация» трансформацию уголовного процесса в гражданский. Эту же формулировку воспроизвел издававшийся иезуитами «Словарь Треву» 1704–1771): «Цивилизация. Термин юриспруденции. Акт правосудия, превращающий уголовный процесс в гражданский». Данное определение нашло отражение во всех французских справочных изданиях эпохи Просвещения, но почти не прозвучало за пределами Франции.

Второе значение термина, оказавшее более глубокое влияние на современную политическую лексику, восходит к середине XVIII столетия. Оно означает передовое состояние общества и культуры, а также процесс, ведущий к такому состоянию. Глагол и прилагательное возникли раньше существительного: во Франции с середины XVI в., в Англии с 1730-х годов слова «civiliser/to civilize» и «civilise/civilized» служили синонимами «приобщения к культуре», несли в себе противопоставление «варварству» и означали совершенствование нравов.

Неологизм «цивилизация» почти одновременно родился во Франции (civilisation) и Англии (civilization), а затем был переведен на немецкий (Zivilisation) и испанский (civilizacion) языки, наполняясь в ходе своего распространения новыми смысловыми нюансами, особенно в Германии, где параллельно закрепился термин «Kultur». Лишь в Италии слово «civilizzazione», появление которого отмечено с 1770 г., не имело успеха, главным образом в силу эстетики языка. Новая смысловая нагрузка, связанная в других языках с термином «цивилизация», к концу XVIII столетия закрепилась в итальянском за старыми терминами «civilta» и «civile», однако в силу своей статичности они были лишены того исторического размаха, который приобрело данное понятие в английском и французском языках. В конечном счете итальянские термины остались гораздо ближе к трактовке «цивилизации» как «куртуазности» или «благопристойности», вышедшей из недр придворной культуры.

Понятие «цивилизации» выражало идею процесса и несло в себе политический и воспитательный подтекст. Этот подтекст мы находим в сочинениях авторов-иезуитов, в частности в их программе «приобщения дикарей к цивилизованной жизни» (reductio ad vitam civilem). Он обнаруживается и у Юма, который использовал термины «civility» и «refine» в «Истории Англии» (1762). Это же значение можно найти и у Вольтера в «Истории Российской империи при Петре Великом» (1759–1763). Немецкий термин «Kultur» также подразумевал ускоренное движение истории, трансформацию обществ и культур, определенный потенциал человечества, который мог быть развит благодаря воздействию Просвещения. Он разом включал в себя и сам процесс цивилизации, и его политические, социальные и педагогические импликации, и его результат, т. е. достижение более высокого, просвещенного уровня политики, общества и культуры.

По всей видимости, существительное «цивилизация» в его новом значении впервые прозвучало в 1757 г. в «Трактате о населении» маркиза Виктора Рикети де Мирабо. «Словарь Треву» издания 1771 г. в числе прочих характеристик «цивилизации» привел и слова Мирабо: «Религия, бесспорно, есть главная и наиболее полезная узда для человечества; это оплот цивилизации; она проповедует братство и постоянно напоминает нам о нем, она смягчает наши сердца». Привязка термина «цивилизация» к религии отражала привычное использование глагола «цивилизовать» в контексте распространения христианства, особенно характерное для сочинений иезуитов. Вводя новое понятие в оборот, Мирабо не дал ему строгого определения, но в его словах отразилось понимание «цивилизации» как процесса. В них звучала метафора становления (подчеркнутая словом «оплот»), а также подразумевалось, что «цивилизация» может быть преподана и что она тесно связана с моральными ценностями. Таким образом, эта трактовка содержала в зародыше три составляющие, которые в дальнейшем определили семантический масштаб слова: историческую, характеризуемую понятиями «прогресса» и «эволюции»; антропологическую, относящуюся ко всей материальной и духовной деятельности человека; воспитательную, ориентированную на целенаправленное совершенствование индивида, общества и человечества в целом.

 

«ЦИВИЛИЗАЦИЯ» РОССИИ

Важным этапом выработки нового содержания понятия «цивилизация» стала развернувшаяся во Франции в 1760-х годах дискуссия о путях развития России. Вольтер в «Истории Российской империи» доказывал, что Петр I титаническим усилием воли вырвал свою страну из пут варварства и повел ее по пути прогресса. Руссо в «Общественном договоре» (1762), напротив, упрекал Петра в том, что тот хотел «сделать из своих подданных немцев, англичан, тогда как следовало для начала сделать из них русских». Интерес к этой теме стимулировали стремительный рост влияния Российской империи в мировой политике, а также инициативы петербургского двора по привлечению в страну иностранных колонистов, отразившиеся в манифестах Екатерины II 1762 и 1763 гг.

Видимо, первым, кто перенес на бумагу слова «цивилизация России», стал аббат Никола Бодо, физиократ, издатель газеты «Эфемериды гражданина» (1765–1772). Он сформулировал свою концепцию в четырех статьях, опубликованных в сентябре 1766 г. Применительно к России Бодо рассматривал цивилизацию не столько как исторический процесс, сколько как политический проект, который предстояло поэтапно воплотить в жизнь российским властям. В этом проекте, нацеленном на то, чтобы привести нацию от рабства к свободе, и подразумевавшем в конечном счете отмену крепостного права (рабства), экономическое и социальное развитие общества, а также формирование свободного класса торговцев и ремесленников, важное место занимала колонизация с опорой на иностранцев. Несколько лет спустя эти размышления Бодо развил Дидро в небольшом фрагменте «О России» (1772), предназначавшемся для «Литературной корреспонденции» Гримма. В «Философских, исторических и прочих заметках различного содержания для Е.И.В. Екатерины II» (1773) и в «Замечаниях на “Наказ”» (1774) Дидро, не отказываясь окончательно от идеи «цивилизации-проекта», тем не менее обратился к идее «цивилизации-процесса». Критическое переосмысление екатерининской политики подтолкнуло его к восприятию цивилизации как медленной социальной эволюции. После возвращения из Петербурга (1774) он связывал свои надежды на приобщение России к европейской цивилизации не столько с личностью императрицы, сколько с долгим и сложным процессом распространения и укоренения в стране принципов свободы и собственности, при становлении и развитии третьего сословия, воспроизводящегося на протяжении многих поколений.

 

ЭВОЛЮЦИЯ ПОНЯТИЯ

В работе «Древность, разоблаченная своими обычаями» (1768) Никола Антуан Буланже соотнес слово «цивилизация» с противопоставлением «дикого» и «цивилизованного состояния»: «Когда народ дикарей оказывается цивилизован, не следует давать ему постоянные и незыблемые законы и тем самым останавливать действие этой цивилизации: надо заставить его смотреть на законодательство, которым его наделяют, как на продолжающуюся цивилизацию». Кондорсе, Рейналь и Дидро во Франции, Томас Пейн в Соединенных Штатах, Георг Форстер, Вильгельм фон Гумбольдт и Иоганн Готфрид Гердер в Германии придали фундаментальной идее, связанной с понятием «цивилизация», философско-исторический масштаб. Кондорсе в своем «Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума» (1795) различал десять эпох эволюции человечества, соответствующих десяти «уровням цивилизации» — от «племен», «дикарей» и «варваров» до эпохи Просвещения, которая началась с Декарта и привела к «образованию Французской республики». Десятая и последняя эпоха — образ эгалитарного общества будущего, которое должно родиться на последней стадии цивилизации. По мнению Кондорсе, французы и американцы подошли к этому ближе, чем остальные народы: «Наши надежды на будущее состояние человеческого рода могут быть сведены к трем важным положениям: уничтожение неравенства между нациями, прогресс равенства между различными классами, наконец, действительное совершенствование человека. Смогут ли остальные народы приблизиться к состоянию цивилизации, которого достигли наиболее просвещенные, наиболее свободные, наиболее освобожденные от предрассудков нации — французы и англо-американцы? Сможет ли постепенно исчезнуть та пропасть, которая отделяет последних от порабощенности народов, живущих под гнетом королей, от варварства африканских племен, от невежества?»

В первом издании «Философской и политической истории учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» (1770) о «цивилизации» ничего не говорилось. Но в изданиях 1774 и 1780 гг. Дидро и Рейналь включили термины «цивилизация» и «цивилизованный» (слово «civilise» употреблялось параллельно со словом «police») в широкие размышления о европейской заморской экспансии от первых путешествий португальских мореплавателей XV в. до американской революции. Эти термины, тесно связанные с понятиями «прогресса» и «просвещения», отражали осознание особой роли Европы в истории человечества — роли, приобретенной благодаря развитию торговли и промышленности, становлению третьего сословия, изобретению книгопечатания и в конечном счете развитию искусств и наук. Помимо политической нагрузки, особенно заметной в главах о России, эти термины несли в себе признание потенциальной универсальности социокультурного процесса, главным двигателем которого авторы считали торговлю и промышленность, а также генезис трудолюбивого среднего класса как основы экономики. В то же время проекция понятия «цивилизация» на ход истории высветила в «Истории обеих Индий» противоречие между идеологией Просвещения и колониальной реальностью, между претензией Европы на просветительскую и цивилизаторскую миссию и практикой рабовладения и работорговли. В издании 1780 г. десятая книга, посвященная европейским завоеваниям в Карибском бассейне, открывается резкими обвинениями: «Неужели цивилизованные люди, жившие у себя на родине под властью установлений если не мудрых, то, по крайней мере, древних (…), выросшие в культурных городах, где суровое правосудие приучило их уважать себе подобных, могут — все без исключения — поступать наперекор законам человечности, вопреки собственной выгоде, собственной безопасности и тому, что диктуют им первые проблески разума? Неужели они и дальше будут превращаться в больших варваров, чем дикари?»

На исходе столетия антропологическая мысль развивалась именно в этом направлении. Томас Джефферсон в посвященных индейцам главах «Заметок о Виргинии» (1784), Готфрид Иммануил Венцель в книге «О природных таинственных силах человека» (1800), аббат Грегуар в капитальном труде «О литературе негров» (1808) — все они доказывали, что общества, как и люди, равны между собой и способны достигнуть той же стадии цивилизации, на которой находятся культурные элиты просвещенной Европы. Книга Грегуара, состоявшая из серии коротких биографий метисов и чернокожих художников и писателей была сразу же переведена на английский и немецкий языки и оказала большое влияние на аболиционистское движение XIX и XX столетий. В конце работы Грегуара содержалось обращение к «европейцам», во многом совпадавшее со взглядами Дидро и Рейналя. Грегуар возражал против мнения, что Европа являет собой продвинутую стадию человеческой цивилизации: «Европейцы, (…) посмотрите, что вы из себя представляете. Уже три столетия тигры и пантеры не так страшны для Африки, как вы. Три столетия Европа, называющая себя христианской и цивилизованной, беспощадно и безостановочно терзает народы Америки и Африки, называя их дикарями и варварами. Она принесла им моральное разложение и уныние, она заглушила голос природы, чтобы обеспечить себя индиго, сахаром и кофе».

Работы Пейна и Гумбольдта дают нам представление о специфическом использовании термина «цивилизация» в североамериканском и немецком культурном контексте. Будучи, подобно Кондорсе, философом и политическим деятелем, американец Томас Пейн подчеркивал в своем главном труде «Права человека» (1792) важность французской и американской революций для поступательного движения человеческой цивилизации. В то же время подобно другим англо-американским мыслителям (Франклину, Джефферсону) он считал, что система власти и, как следствие, политические революции вообще играют особую роль в процессе цивилизации.

В лингвистических трудах 1820-х годов Гумбольдт использовал термин «Zivilisation» в том же значении, что Кондорсе или Пейн, утверждая, что «порыв к свободе и безграничные интеллектуальные устремления освобождают человека от нищеты, бедствий и опасностей». В более поздних сочинениях Гумбольдт признавал превосходство Kultur над Zivilisation. Его эссе «О различиях в строении человеческого языка и их влиянии на духовное развитие человеческого рода» (1830) трактовало Zivilisation как «приобщение к культуре, проявляющееся во внешних установлениях и обычаях народа». Что же касается Kultur (Гумбольдт использовал также термин «Bildung»), то она, с его точки зрения, охватывала высшие сферы духа и мысли, связанные с науками и искусствами и влекомые согласованным и гармоничным движением разума, знаний и чувств человека. Здесь Гумбольдт вслед за Кантом (и отчасти вслед за Гёте) устанавливал иерархическое различие между понятиями «Zivilisierung», «Kultur», и «Moralitat», связывая лишь два последних с идеей нравственного, духовного и интеллектуального совершенствования человека.

В том что немецкий дискурс о Zivilisation стал развиваться автономно и пришел к относительному обесцениванию этого понятия, ключевую роль сыграло творчество Иоганна Готфрида Гердера. Фундаментальная логика его философии истории была в принципе близка взглядам Кондорсе или Рейналя: предлагаемая Гердером историческая модель позволяла дифференцировать различные стадии эволюции обществ и культур и ставила Европу «по уровню выше всех остальных народов». К такому выводу Гердер пришел в своем главном труде «Идеи к философии истории человечества» (1784–1791). Однако между ним и французскими просветителями имелось и различие, связанное с применением понятия «Kultur». В противоположность универсализму термина «Zivilisation» (Гердер никогда его не использовал) термин «Kultur» предполагал фрагментарный взгляд на способы жизни и мышления, присущие индивидам, группам и целым народам. Обобщающему понятию «Zivilisation», которое одновременно содержало и различение уровней эволюции, и постулат цивилизаторской миссии Европы, Гердер противопоставил разнородность культур народов Земли. Их эволюция — философ называл ее «культурной цепью» — и их внутренняя структура были, по его мнению, далеки от рациональности.

Новое значение, приданное Гердером термину «Kultur», и его теоретические последствия сместили антропологическую перспективу понятия «Zivilisation». Предвосхищая подходы современной этнографии, немецкие философы сосредоточили свое внимание на культурных особенностях народов (в частности, на «национальной культуре») и на способностях индивида к культурной эволюции. Возникший в Германии в начале XIX в. дискурс о поэзии и культуре немецкого народа (Volkspoesie, Volksdichtung), а также зарождавшиеся педагогика и эмпирическая антропология широко вдохновлялись идеями Гердера, о чем свидетельствовали труды педагога и писателя И.Г. Кампе. Об этом же говорил и стабильный интерес немецких элит эпохи классицизма и романтизма к «народным поэтам» и самоучкам, таким как крестьянин У. Брекер или бывший пастух В. Жамере-Дюваль, ставший библиотекарем при Венском императорском дворе и автором известной автобиографии, получившей широкий отклик в Германии.

Отказ от термина «цивилизация», перспектива, открывшаяся с введением термина «Kultur», и цель (ясно различимая, в частности, у Гердера, Кампе, Мендельсона и Песталоцци) — германизировать окружающее Kultur концептуальное поле (с помощью терминов «Versittlichung», «Bildung» или даже «Entbarbarung», т. е. деварваризация) — могут быть истолкованы как реакция на отождествление «мировой цивилизации» с «французской цивилизацией», характерное для многих французских авторов. Так, Мирабо в «Четвертом письме о развращении законного порядка» (1767) подчеркивал, что именно Франция играет роль маяка для всей европейской цивилизации: «Подлинные завоевания человеческих знаний, т. е. их продвижение вперед и распространение, всегда будут приходить из Франции».

Наполеон Бонапарт использовал национальную составляющую понятия «цивилизация» как инструмент легализации своих экспансионистских и завоевательных устремлений. Гизо придал ей новый импульс. Он писал в 1828 г.: «Я полагаю, можно без лести утверждать, что Франция была центром, очагом европейской цивилизации». В «Истории цивилизации в Европе» (1828–1830) он дал этому утверждению следующее обоснование: «Во французском гении есть нечто общепривлекательное, нечто такое, что распространяется с большей легкостью и эффективностью, нежели гений других народов. Будь то наш язык, наш острый ум или нравы — наши идеи везде популярны, они легко воспринимаются массами и легко проникают в них. Одним словом, ясность, общительность и привлекательность составляют особый характер Франции, ее цивилизации. Эти качества делают ее особенно пригодной для того, чтобы шагать во главе европейской цивилизации».

Националистическое наполнение термина «цивилизация» во Франции, особенно с началом наполеоновской эпохи, дискредитировало его в глазах большинства немецких авторов. В политическом дискурсе произошла поляризация понятий «французская цивилизация» и «немецкая Kultur», и впоследствии она неизменно сопровождала все франко-германские конфликты XIX и XX вв., вплоть до памфлетной литературы обеих мировых войн. Зачаток той же поляризации наблюдается и в творчестве швейцарско-немецкого педагога Иоганна Генриха Песталоцци. Наследник идей Просвещения, он был, тем не менее, глубоко критичен по отношению к французскому политикокультурному экспансионизму. Слово «цивилизация» звучало у Песталоцци в крайне отрицательном контексте, а наиболее частыми производными от этого корня были «Civilisationsverderben» (разложение цивилизации) и «Civilisationsschlendrian» (дезорганизация цивилизации). Глашатаи немецкого национализма (Э.М. Арндт, Ю. Кернер, И.Г. Фихте) использовали эти производные применительно к Франции, противопоставляя им немецкие этнические и культурные черты. Таким образом, понятие «цивилизация», изначально и вплоть до наших дней использовавшееся по преимуществу для того, чтобы проводить разграничение между варварством и гражданским обществом, между просвещенной Европой и остальным миром (в историческом и географическом плане), стало более чем на полтора столетия — от Наполеоновских войн до Второй мировой войны — орудием воинствующего национализма. Рожденное во Франции и в Англии для того, чтобы выражать осознание общности ценностей просвещенной Европы, это понятие стало одной из составляющих французского национального дискурса вплоть до конца колониальной эры.

 

Поиск

Поделиться:

ФИЗИКА

ХИМИЯ

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru