ОСНОВНОЕ МЕНЮ

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

ИНФОРМАТИКА

СИРО-ЛИВАНСКИЙ РЕГИОН

znachВнутриполитические процессы в сиро-ливанском регионе на протяжении XVIII столетия складывались менее однозначно, чем на восточных окраинах империи. Являясь в силу своего географического положения ключевым звеном доступа метрополии к азиатским провинциям, Большая Сирия (Биляд аш-Шам) даже превосходила Ирак в неоднородности природных и климатических условий:

древнее финикийское ядро портовых городов и земледельческие прибрежные районы, а также горные территории Ливана и Палестины заметно отличались своим хозяйственным укладом от восточных и юго-восточных областей Приевфратья и Сирийской пустыни, населенных бедуинами.

Разнообразие природных условий Сирии дополнялось конфессиональной пестротой ее населения. Хотя мусульмане составляли большинство (около 85 %), многие арабоязычные сирийцы (около 15 %) исповедовали христианство. В мусульманской общине Сирии преобладали сунниты (около 80 %), а шииты (в том числе алавиты, исмаилиты и друзы) составляли меньшинство. Наконец, в христианской среде были многочисленные православные и марониты, часто встречались общины сиро-яковитов, несториан, армяно-григориан. Иудеи, проживавшие главным образом в прибрежных городах, составляли в XVIII в. не более 1 % от общей численности населения региона.

Городская традиция сиро-ливанского региона в конце XVII — начале XVIII столетия вступила в полосу кризисного развития. Этот процесс слабо затронул крупные торгово-ремесленные центры — Дамаск, Халеб, Иерусалим, Триполи, — через которые проходили караванные пути и маршруты продвижения османских войск на Месопотамию, Хиджаз, Анатолию и Иран. Однако средние и мелкие городские поселения (Сур [Тир], Джубейль, Наблус, Яффа, Сафад, Лидда, Аскалон, Рамла) заметно деградировали, а численность их населения уменьшилась. К тому же в ряде горных и прибрежных районов города традиционно были слабо связаны с окружающей сельской периферией (Хама, Латакия, Антакья) в силу религиозных различий между городским населением (в основном мусульмане-сунниты) и большинством местных поселян (во многих округах алавиты). В других частях Большой Сирии (Горный Ливан, нагорные округа Палестины) местные землевладельцы, наследственно управлявшие в сельских районах, проживали не в административных центрах, а в укрепленных поселениях-замках, стоящих в горах. Поэтому в отличие от Дамаска или Халеба, оказывавших заметное влияние на окружающие территории, ситуация в малых городах не сопрягалась с жизнью сельской округи: относительная стабильность в районном центре, как правило, сопровождалась непрерывными междоусобицами сельской знати.

Отчуждение сирийских городов и зависимых от них сельских территорий усугублялось участившимися с начала XVIII в. бедуинскими набегами. На протяжении всего столетия османским властям, несмотря на все их усилия, так и не удалось создать надежные рубежи обороны приморских регионов от посягательств со стороны кочевой и полукочевой периферии. Тем временем на племенной карте Сирии произошли крупные перемены: массы североаравийских племен (конфедерации аназа и шаммар) переместились на запад, «сдвигая» перед собой более мелкие племена бану сакр, бану сахр, мавали, сардийя и др. Причины этого явления были множественны (изменения климата, засухи, военное давление со стороны ваххабитов Неджда), но его результаты были однозначно отрицательны: расселяясь в земледельческих округах, бедуины неизменно навязывали крестьянам «плату за охрану и покровительство», а временами грабили находившиеся под их «защитой» селения, прерывали сообщения между городами. Особенно тяжкие политико-экономические последствия имели нападения бедуинов на сирийский караван, ежегодно выдвигавшийся к аравийским рубежам для совершения паломничества (хаджа). Захват следовавших с караваном священных символов духовного покровительства султана Мекке и Медине (санджака и махмаля) подрывал авторитет Порты в мусульманском мире, а прекращение организованного хаджа наносило удар по интересам сирийских ремесленников и купцов, а также племен, снабжавших паломников всем необходимым и обеспечивавших охрану караванов. Сдерживая натиск бедуинов, потерявших прежние пастбища и источники воды, османские губернаторы вели гибкую политику. Они то применяли военную силу наемников и янычар, то использовали для убеждения шейхов племен авторитет местных лидеров арабского происхождения, а то и просто выплачивали племенным вождям вознаграждения, чтобы отвратить их от грабежа земледельческих округов и торговых караванов.

Слабость военного контроля пашей над путями сообщения и динамизм хозяйственно-политических процессов Большой Сирии сочетались и с неустойчивостью границ сирийских эйалетов. Мелкие и средние административные единицы могли «мигрировать»: так, к эйалету Халеб приписывались районы южной Анатолии, а восточные границы этого эйалета, как и дамасского, вообще не были четко определены. Специфическое, по сути вассальное Стамбулу, территориальное образование окончательно оформилось к концу XVII столетия в Горном Ливане. Хотя его северные округа формально относились к эйалету Триполи, а южные — к эйалету Сайда, в реальности Горным Ливаном правили местные эмиры, обладавшие правами широкой автономии. Хотя округ Иерусалим (аль-Кудс) формально входил в состав эйалета Дамаск, его управление возлагалось на особого османского чиновника (мутасаррифа), подчинявшегося напрямую Порте, а не дамасскому наместнику.

Так же как в мамлюкском Ираке, в провинциях Сирии не сложилось устойчивых политических объединений — как проимперских сил, так и местной оппозиции. Не был характерен для сиро-ливанского региона и такой пост, как «главный аян» (тур. баш аян), получивший распространение в Египте под арабским названием шейх аль-баляд. Непрочность институционального оформления аянских «партий» и неоднозначность результатов участия сирийского аянства в провинциальном управлении возможно объяснить как с социально-экономической точки зрения, так и с историко-культурной.

Во-первых, сирийская провинциальная знать являла собой очень пеструю социальную среду. В ней переплетались интересы традиционных оседлых землевладельческих кругов, шейхов бедуинских племен, выходцев из военно-служилой среды — главным образом, командного состава (агават) провинциальных формирований янычарского корпуса, а также нерегулярных наемных формирований наподобие стрельцов. Наконец, важным элементом сирийской знати выступали местные исламские ученые мужи (улама). Таким образом, в содержании понятия «аян» сопрягались крупные сельские кланы с многовековой историей и вожди племенных отрядов, верхушка высокообразованных служителей ислама и предводители городских наемников, о которых французский просветитель К.Ф. Вольней, посетивший Ближний Восток в 80-х годах XVIII в., верно заметил, что их «скорее можно почесть за разбойников, нежели солдат, и действительно, наибольшая часть из них занимается сим рукоделием». Из какой бы среды ни вышел аянский лидер, он в первую очередь стремился обеспечить свои личные или клановые интересы. В силу этого переменчивая экономическая конъюнктура и хаотическое движение политических мотивов не давали статистически заметного результата, т. е. складывания оформленных лагерей в масштабе всех сирийских провинций.

Во-вторых, политическая борьба в сирийских эйалетах XVIII в. во многом подогревалась противоречиями между местной клановой знатью (семейство аль-‘Азм, Дахир аль-‘Умар) и выходцами из других провинций Османской империи, которые смогли закрепиться в Сирии и развернуть здесь сеть политических связей (Ахмед-паша аль-Джеззар и его преемники). Кроме того, в конфликты аянов из-за доходов и власти часто вмешивались провинциальные янычарские гарнизоны, которые на протяжении XVIII в. потеряли свою корпоративную замкнутость и обособленность от городского населения. Свою роль в контроле аянов над земельными владениями и торговыми операциями играли также местные вооруженные формирования несирийского происхождения, образовывавшиеся на основе этнической или племенной общности (магрибинцы, курды, туркмены, албанцы и др.) и носившие названия делийя, тюфенкджи, левендийя. Эта необузданная городская вольница вкупе с характерным для Сирии чувством местной обособленности всякий раз предопределяла выбор союзников и средств борьбы в аянской среде.

В силу этих обстоятельств едва ли уместно говорить о постоянной «антиосманской» или «проосманской» позиции отдельных аянских кланов сироливанского региона. Скорее, интересы сирийских аянов то сталкивались, то переплетались с задачами османской провинциальной администрации. Главной целью Порты в Сирии было ограничить рост влияния местной знати и не допустить складывания «сильных домов» наподобие иракских кюлеменов. Здесь исторически сложились две тактики. Согласно одной из них, в сирийские эйалеты назначались должностные лица, не связанные с местной средой. В этом случае они рисковали стать игрушкой в руках местных лидеров и пытались найти себе союзников из их числа или столкнуть между собой своих противников. Другая тактика предусматривала временное привлечение на высшие должности в эйалетах видных провинциальных аянов.

Они, укрепляя свою власть на местах, объективно способствовали ослаблению роста центробежных сил в провинциях, ограничивали самоуправство янычар и боролись с налетами бедуинов. Однако результат применения этих тактических маневров был, как правило, один и тот же — османская администрация все в большей степени попадала в фокус междоусобной борьбы соперничающих кланов и группировок.

Наглядным примером взаимопереплетения интересов османской администрации и местного аянства служит история возвышения рода аль-‘Азм. Уроженцы города Хама на северо-западе Сирии представители семьи аль-‘Азм буквально оккупировали должность губернатора (вали) Дамаска: на протяжении XVIII в. они занимали этот пост 9 раз, управляя этим важнейшим сирийским эйалетом с 1725 по 1783 г. с небольшими перерывами. Фактически Исмаил-паша аль-‘Азм (1725–1730 гг.) и его преемники — Сулейман-паша (1733–1743 гг.), Асад-паша (1743–1757 гг.), мамлюк Асад-паши ‘Осман-паша ас-Садык (1761–1771 гг.) и Мухаммед-паша (1773–1783 гг.) — составили своеобразную династию повелителей Сирии. Временами под их власть переходили эйалеты Триполи и Сайда, а в 1730 и 1756–1757 гг. аль-‘Азмы занимали посты губернаторов одновременно во всех сирийских провинциях. В истории Сирии аль-‘Азмы остались как «сильная рука», обласканная Портой в расчете на обуздание своеволия янычар и других местных элит. Действительно, почти за 60-летний срок правления семейство аль-‘Азм умело объединяло свои усилия с дамасскими улама — особенно с кланом аль-Муради, пользовавшимся влиянием в центральных кварталах города, против местных янычарских агават, штаб-квартирой которых служил южный пригород Дамаска — аль-Мейдан. Придерживаясь в целом проосманской ориентации, вали Дамаска использовали как тайные интриги своих покровителей в Стамбуле, так и прямые вооруженные столкновения с конкурентами. Так, в 1746–1747 гг. Асад-паша аль-‘Азм с помощью столичных янычар (капыкулу), вызванных из Стамбула, и североафриканских наемников (магариба) жестоко разгромил янычар-йерлийя, поддержавших начальника финансового ведомства эйалета (дефтердара) Фатхи-эфенди в его попытке отстранить аль-‘Азмов от власти. В непрерывной борьбе за раздел и передел сфер влияния аль-‘Азмы остались значимы и после утери ими поста вали Дамаска. Так, в 1786 г. назначенный из Стамбула губернатор сирийской столицы Ибрахим Дели-паша ад-Далати был изгнан из города местными и столичными янычарами. Не имея реальной поддержки со стороны Стамбула, он на свой страх и риск вступил в коалицию с аль-‘Азмами, засевшими в Хаме, и алимским кланом аль-Муради. «Оппозиция» янычарам, возглавляемая законным пашой, собрала наемников, мобилизовала туркоманские и бедуинские племена и осадила Дамаск. В результате пригород йерлийя аль-Мейдан был сожжен, капыкулу осаждены в цитадели, а «чужеродный» паша смог вступить в должность.

В качестве иллюстрации изменчивости и непостоянства политической ситуации в сирийских эйалетах можно привести и историю Халеба (Алеппо) в XVIII столетии. Этот город на северо-востоке Сирии, служивший резиденцией иностранных консульств и миссий, средоточием европейских торговых факторий, был в то же время ареной постоянного противоборства двух группировок — янычар и потомков Пророка (шерифов, араб. мн. ч. ашраф). Через ремесленные цехи и суфийские братства в эту многолетнюю борьбу втягивались массовые слои горожан. Соперничающие группировки халебской знати были неоднородны по социальному составу. Более того, нередко влиятельные аянские кланы, отождествлявшие свои интересы с победой янычар или шерифов, переходили из одного лагеря в другой сообразно политической и экономической ситуации. Шерифы Халеба составляли сплоченную фракцию, обладавшую собственными вооруженными дружинами. Пост их главы (накиб аль-ашраф) в XVIII столетии уже не замещался из Стамбула, а был своеобразной «монополией» местной суннитской семьи алимов Тахазаде. В свою очередь, халебских янычар-йерлийя редко сменяли «столичные» янычары-капыкулу из Малой Азии. Поэтому они также оставались сравнительно однородным и сплоченным корпоративными интересами корпусом. Взаимные нападки соперничавших аянских группировок Халеба не дают основания говорить о противостоянии в этом городе «сепаратистских» и «централизующих» сил. Скорее речь может идти о переделе сфер влияния и борьбе за контроль над земельными владениями и торговыми путями Северной Сирии.

По специфическому пути происходило усиление позиций местного аянства в Ливане, формально находившемся под юрисдикцией пашей Триполи и Сайды. Мир и безопасность традиционно поддерживались здесь за счет разветвленной иерархии вассально-сюзеренных связей. В сложной этнорелигиозной обстановке (в Ливане проживали друзы, шииты, алавиты, марониты, а с XVIII в. сюда бежали также униаты и часть православных жителей Сирии) главы религиозных общин выступали не только в качестве духовных лидеров, но также землевладельцев, откупщиков-мукатааджи, членов османской администрации и даже военачальников. Как отмечал российский дипломат XIX в. К.М. Базили, «гористые округа… оставались во владении наследственных своих эмиров и шейхов, которые по-прежнему заключали конфедерации между собой, выступали в поход со своими ополчениями, вели друг с другом войну, не спрашиваясь у пашей или даже по навету пашей».

В XVIII столетии главенствующее положение в Ливанском эмирате заняли друзские эмиры и шейхи, зависимые от правящего эмира (аль-амир аль-хаким) Горного Ливана. С 1697 г. у власти в Ливане укрепилась династия Шихаб, возглавившая группировку друзов-кайситов и часто вынужденная отстаивать свои позиции от претензий друзов-йеменитов. В 1711 г. в сражении при Айн-Даре эмир Хайдар I Шихаб (1707–1732) нанес сокрушительное поражение йеменитам, что привело к их исходу из Ливана в горную область Хайран к югу от Дамаска, получившую название «горы друзов» (Джебель ад-Друз). Сокращение численности ливанских друзов совпало с возрастанием доли маронитского населения и интенсивной христианской колонизацией центральных районов Ливана. В наибольшей степени от этих процессов пострадали шииты: к 1759 г. марониты изгнали их из северных округов эмирата (Бшарри, Батруна, Джубейля и Кесруана) на юг и в район их традиционного расселения — долину Бекаа.

Возвышение маронитов, выступивших в роли младших партнеров друзской знати, оказало большое влияние на общественную и экономическую жизнь Ливана XVIII в. Оно привело к оживлению торговли, ремесла и террасного земледелия, а также шелководства. Обновление церковной жизни маронитов, начавшееся на соборе 1736 г., сопровождалось латинизацией церкви и европеизацией духовенства. С ростом церковных богатств укреплялось политическое влияние маронитов: в 1756 г. сыновья ливанского правящего эмира Мульхима (1732–1754) приняли христианство, а в 1770 г на трон Ливанского эмирата вступил первый христианин — Юсуф Шихаб (1770–1788). Однако дальнейшие этапы складывания самобытной ливанской государственности были омрачены многолетней и полной драм междоусобицей 1778–1788 гг., когда большинство друзских вождей во главе с родом Джумблат развернули нерегулярные боевые действия против правящего эмира. Не справившись с эскалацией насилия, Юсуф Шихаб был вынужден отречься от престола и в 1790 г. погиб в сирийской тюрьме. Его преемник Башир II (1788–1840) продолжал в конце XVIII в. напряженное противоборство с друзскими кланами и османскими пашами, стремясь утвердить автономию Ливанского эмирата.

В другом регионе Большой Сирии — Палестине — местные кланы и племенные группы также укрепили в XVIII в. свое независимое положение по отношению к Стамбулу. Однако вспышки их фракционной борьбы нередко выливались в открытое противостояние османским властям. К яркой, но неудачной попытке создать самостоятельное арабское государство в Палестине привела сепаратистская деятельность правителя г. Сафад шейха Дахира аль-‘Умара (ок. 1690–1775). Этот крупный землевладелец происходил из рода Абу Зейдан — традиционной знати области Галилея на севере Палестины. Формально он считался лишь откупщиком-мультазимом, но на деле уже к середине XVIII в. превратился в самостоятельного правителя всех земель Галилеи и Самарии, т. е. всей Северной Палестины. Расширив свои владения за счет откупов, шейх Дахир вступил в вооруженный конфликт с пашой Дамаска Сулейман-пашой аль-‘Азмом. Опираясь на военную силу арабских племен Заиорданья, магрибинских наемников и ливанских шиитов, он захватил в 1737–1743 гг. часть Дамасского эйалета — округа Тиверии, Назарета и Наблуса. В 1746 г. предприимчивый шейх пошел еще дальше — он выкупил у сайдского паши земельный участок на берегу Средиземного моря с древним поселением Акка. Дахир восстановил здесь торговый порт и новую крепость с мощными бастионами, вокруг которых сложился город, насчитывавший в 1770 г. 30 тыс. жителей. В 1750 г. он перенес сюда столицу своих владений и потребовал у османских властей высокий пост в провинциальной администрации. Неудача в этом предприятии привела честолюбивого шейха к открытой конфронтации с Портой.

В ходе русско-турецкой войны 1768–1774 гг. шейх Дахир умело воспользовался появлением русской эскадры в Средиземноморье и разгромом османского флота при Чесме (июль 1770 г.). Он заключил союз с мамлюкским правителем Египта Али-беем аль-Кабиром (см. ниже), отказался от выплаты дани Порте, фактически отложился от Османской империи и начал совместно с войском Али-бея боевые действия против пашей Дамаска и Сайды. Зимой 1770/1771 г. египетские мамлюки совместно с войсками Дахира нанесли удар по сирийским контингентам под Яффой, а весной 1771 г. 56-тысячная мамлюкская армия при поддержке отрядов Дахира вторглась в Сирию. Летом 1771 г. египетский военачальник Мухаммед Абу-з-Захаб занял Дамаск, а войска Дахира аль-‘Умара — Сайду.

Однако этот успех был эфемерным. Война с Портой в союзе с «неверными московитами» оказалась непопулярна среди войск и мусульманского населения Сирии. Еще летом 1771 г. мамлюки отказались продолжать кампанию, чем вынудили Мухаммед-бея Абу-з-Захаба покинуть Дамаск и уйти с ними в Египет. В апреле 1772 г. в Палестине появился Али-бей аль-Кабир, который был низложен конкурирующими группировками мамлюков, а в мае 1773 г. он погиб при очередной попытке вернуть себе власть над Египтом. В этой ситуации Дахир аль-‘Умар сначала подписал с представителем А.Г. Орлова графом Войновичем «Трактат о дружелюбии с Великой Россией» (чем фактически признал российский протекторат над своими владениями), а затем заявил о своей лояльности Порте и выговорил у нового османского султана Абдул Хамида I (1774–1789) «прощение» (аман) на условиях выплаты долга перед казной за шесть лет его мятежа. Поэтому Дахир отказался от союза с Юсуфом Шихабом, в 1773 г. также выражавшим желание принять российский протекторат. Этот политический маневр, впрочем, не помог галилейскому шейху: с подписанием Кючук-Кайнарджийского мира русский флот покинул Бейрут, а в августе 1775 г. в гавань Акки вошли крупные силы османского флота. Шейх Дахир погиб при попытке взятия Акки османскими войсками; возможно, он был убит своими же сторонниками. Его антиосманская кампания, иногда именуемая «восстанием», на деле не была массовым движением, так как его военные силы состояли только из наемных отрядов и ряда племенных контингентов. Она не привела к политическим сдвигам в масштабе всей Сирии и представляла опасность для Стамбула только в силу присутствия российской эскадры в Восточном Средиземноморье. Да и открытый бунт против султана при поддержке чужеземных христиан-«московитов» был столь нетипичен для сирийской политической культуры, что его вдохновитель рисковал потерять авторитет даже среди своих союзников, что и произошло с Дахиром.

Восстановление османских порядков в Сирии в конце XVIII — начале XIX в. связано с именем Ахмед-паши аль-Джаззара (1720–1804) — египетского мамлюка, босняка по происхождению. Он поставил своеобразный рекорд, бессменно занимая пост наместника Сайды в течение почти 30 лет. В 80-90-х годах XVIII столетия Ахмед-паше удалось за счет интриг и жесткого военного давления сломить своеволие друзской знати, пленить и устранить эмира Ливана Юсуфа Шихаба, а также добиться от Порты передачи под его управление эйалета Триполи. Параллельно волевой и беспринципный паша пытался подчинить своему влиянию Дамасский эйалет. Здесь интересам Ахмеда-паши и его группировки противостояли традиционные вожди Дамаска — кланы аль-‘Азм и аль-Муради. В борьбе с этим политическим союзом аль-Джаззар четырежды добивался поста вали Дамаска (в 1785, 1790, 1798 и 1803 гг.). Временами он распространял свою власть почти на всю Сирию и Ливан. Административным центром своих владений он сделал Акку, а в другие сирийские города направлял наместников. Его главную опору и ударную силу боевых отрядов наряду с выходцами из Боснии составляли мамлюки, курды и албанцы. Кроме того, аль-Джаззару не раз удавалось создавать временные альянсы с местными аянскими кланами, за счет которых он заметно упорядочил управление Сирией. Массовые и показательные репрессии, интриги, политические убийства, с помощью которых он «приручал» местную знать и низы, вполне оправдывали его прозвище (аль-джаззар — араб, «мясник») и вызывали панику среди сирийцев. В то же время успехи Ахмед-паши в борьбе с экспедицией Наполеона и организованная им защита Акки от французских войск (1799) придали ему престиж защитника веры и сирийских мусульман от «неверных».

Отношения Ахмед-паши со Стамбулом в конце XVIII в. оставались нестабильными. Правил он самостоятельно, но внешне демонстрировал лояльность султану и Порте, довольно аккуратно высылая дань в имперское казначейство. Влиятельные покровители в столице — в частности, адмирал Окапудан-паша) Гази Хасан-паша аль-Джазаирли — содействовали не только его назначениям, но и присвоению ему высокого ранга трехбунчужного паши (вазира). Правда, интриги противников аль-Джаззара при султанском дворе трижды заставляли его оставлять свой пост в Дамаске и довольствоваться управлением делами Триполи и Сайды.

При всем различии исторических фигур Асад-паши аль-‘Азма, шейха Дахира аль-‘Умара или Ахмед-паши аль-Джаззара в их внутренней политике отчетливо прослеживаются общие черты. Это и применение, хотя и не везде, торговых монополий, и развертывание всеобъемлющей системы откупов, и использование войска из иноэтничных наемников (курдов, магрибинцев, албанцев, босняков), находящихся на твердом жаловании. Неизменным приемом политики сирийских пашей в XVIII в. оставались непрочные альянсы с местными аянскими родами в целях создания собственной политической группировки. Эта черта особенно заметна в деятельности аль-Джаззара, который в отличие от Асад-паши и шейха Дахира был иноземцем и не мог воспользоваться содействием своего семейного клана. Эта специфика сирийской политики предопределила и две главные угрозы для местных пашей — сплоченную оппозицию местной знати и твердый курс Стамбула, который не всегда благосклонно относился к самостоятельности своих губернаторов.

 

Поиск

Поделиться:

ФИЗИКА

ХИМИЯ

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru