ОСНОВНОЕ МЕНЮ

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

ИНФОРМАТИКА

ГЛАВА 4. Как избавиться от невыносимой боли: открытие анестезии

 

В мире высоких медицинских технологий, где традиционные врачебные навыки один за другим уходят в прошлое, вытесненные цифровыми помощниками, сенсорами и гаджетами, немногие жалеют – или вообще помнят – об утраченном искусстве раскалывания ореха.

Это досадно. Ведь если вы обладаете сноровкой – умеете оценить толщину скорлупы и рассчитать силу так, чтобы аккуратно расколоть орех, – возможно, в темные века медицины вы могли бы стать анестезиологом. Древнее руководство гласит: наденьте на голову пациента деревянную миску и ударьте, чтобы он потерял сознание, «с достаточной силой, чтобы расколоть миндальный орех, но не повредить череп».

Или, возможно, у вас есть особый талант деликатного удушения. Этот метод анестезии сегодня совершенно забыт: врачи перекрывали пациентам доступ к кислороду, доводя их до обморока, но стараясь не убить. Так делали ассирийцы перед обрезанием детей – несомненно, без предварительного письменного согласия пациентов. И этот же метод использовали в Италии до конца XVII века.

Конечно, в истории были и другие, менее травмоопасные способы избавить пациента от боли под ножом хирурга: опиумные препараты, снотворные семена белены, мандрагора (корень, похожий на человеческую фигуру, согласно преданию издающий громкий вопль, когда его вытаскивают из земли) и, разумеется, самое популярное во все времена средство – алкоголь.



К несчастью, все ранние методы анестезии имели три существенных недостатка. Они или не действовали, или убивали пациента, а порой и то и другое сразу. Настоящая анестезия – надежный и безопасный способ добиться частичной или полной утраты пациентом чувствительности с потерей или без потери сознания – была официально «открыта» только в 1846 г. Страшно подумать, скольким людям до этого момента пришлось перенести мучительнейшие процедуры, от удаления зубов до ампутации конечностей, практически без обезболивания. До середины XIX века главным вопросом, который задавал пациент при выборе хирурга, был такой: насколько быстро он работает. Скорее всего, вы предпочли бы видеть у операционного стола такого профессионала, как Уильям Чеселден или Жан‑Доминик Ларрей. Первый, английский хирург, мог удалить почечный камень за 54 секунды; второй, главный хирург наполеоновской армии, производил ампутацию за 15 секунд.

Увы, ни анестезия, ни скорость хирургов не помогли Фанни Берни, знаменитой писательнице XIX века, чьи произведения позже вдохновляли Джейн Остен. Воспоминания Берни о пережитой без обезболивания серьезной операции можно уверенно назвать одним из самых ужасающих документов в истории медицины. 30 сентября 1811 г. врачи произвели мастэктомию, удалив Берни пораженную раком правую грудь. Процедура длилась около 4 часов. Берни как‑то удалось выжить, и через 9 месяцев она описала все пережитое в письме к сестре. Единственной «анестезией», которую она получила, был ликер, а также то, что она узнала об операции всего за 2 часа до ее начала. Но и это ей не слишком помогло. «Эти два часа были исполнены ужаса, – пишет она. – Они показались мне поистине бесконечными».

Нетрудно понять и ощутить ужас, охвативший Берни в тот момент, когда она вошла в одну из комнат своего дома, подготовленную для операции. «При виде огромного количества бинтов, компрессов и губок мне стало немного дурно. Я ходила из угла в угол, пытаясь справиться с волнением, пока наконец меня не охватили полное оцепенение и безучастность. В таком состоянии я пребывала до того момента, как часы пробили три».

Вряд ли Берни почувствовала себя более уверенно, когда в комнате внезапно появились «семь человек в черном» – врачи и их ассистенты.

«Я ощутила возмущение, и это ненадолго вывело меня из оцепенения. Почему их так много, и без моего разрешения? Но я не могла произнести ни слова… Меня охватила сильная дрожь. Хотя она была вызвана скорее отвращением, которое рождали во мне приготовления, чем страхом боли».

Вскоре Берни уложили на операционный «матрас» и дали ей еще одно, последнее подобие анестезии: накрыли лицо льняным платком, чтобы она не видела, как проходит операция. К несчастью, платок не справился со своей незамысловатой функцией.

«Платок был тонким, и сквозь него я прекрасно видела, как вокруг моей постели собрались семеро мужчин и сиделка. Увидев, как блестит начищенная сталь инструментов, я закрыла глаза… На несколько минут воцарилось молчание. Должно быть, врачи осматривали меня и жестами отдавали распоряжения помощникам. О, до чего ужасное ожидание!»

А продолжение было еще ужаснее. До этого Берни полагала, что ей удалят небольшой фрагмент пораженной ткани, но теперь услышала, как врачи говорят о необходимости полностью удалить правую грудь. «Я вскочила, сбросила с себя платок и закричала… Я объяснила, в чем причина моих страданий…»

Доктора внимательно выслушали ее, но ответили «полным молчанием». Платок вернули на место, и Берни прекратила сопротивляться. Операция началась. Берни поведала об этом сестре в подробностях.

«Когда ужасная сталь вонзилась в мою грудь, рассекая вены, артерии, плоть и нервы… я начала кричать, и кричала без остановки все время, пока делали надрез. Странно, что этот крик до сих пор не звучит у меня в ушах, такой невыносимой была боль… Когда инструмент вынули, боль не уменьшилась, поскольку поток воздуха внезапно устремился к этим нежным частям, как масса крохотных, острых и зазубренных кинжалов, рвавших края раны».

Позже, «когда инструмент вынули во второй раз, я посчитала, что операция закончена – но нет! Снова начали резать, и это было еще хуже, чем раньше… о небо! Я чувствовала, как нож касается грудной кости и царапает ее!»

Берни вспоминает, что за время операции дважды теряла сознание. Наконец, «когда все было окончено, меня подняли. Силы полностью меня оставили, я не могла шевельнуться, мои руки и ноги безжизненно повисли, а в лице, как сказала мне потом сиделка, не было ни кровинки». Она добавила: «Почти год я не могла говорить об этом ужасном дне, воспоминания слишком живо вставали передо мной. Даже сейчас, хотя прошло уже 9 месяцев, у меня разболелась голова».

Болезненно долгое ожидание: почему анестезия появилась только через 50 лет

Хорошая новость: после операции Берни прожила еще 29 лет. Плохая новость: она вполне могла избежать ужасов хирургии без обезболивания, потому что в 1800 г., за 11 лет до ее операции, английский ученый Гемфри Дэви в ходе эксперимента открыл примечательные свойства одного газа: «Оксид азота… способен снять физическую боль, – писал он, – поэтому его можно с успехом использовать при проведении хирургических операций».

Если Дэви отметил «болеутоляющие» свойства оксида азота уже в 1800 г. – а другие врачи вскоре выяснили, что схожими свойствами обладают эфир и хлороформ, – почему официальное «открытие» анестезии состоялось только через 50 лет? Спорам нет конца, но многие историки полагают, что сочетание религиозных, социальных, медицинских и технических факторов в первой половине XIX века создало условия, в которых люди не искали анестезии – или не были к ней готовы.

Один из ключей к разгадке лежит в самом слове «боль». Английское pain происходит от греческого poine, что значит «наказание», и подразумевает, что боль – определенное богом наказание за некое прегрешение, неважно, понимает человек, что совершил его, или нет. И тем, кто согласен с этим определением, попытки избавиться от боли казались глубоко безнравственными и вызывали сильнейший протест. Сила этого образа мыслей стала особенно ясна, когда в 1840‑е развернулись дебаты о том, нравственно ли давать обезболивание женщинам при родах. Свою роль сыграл ряд социальных факторов – в том числе тех, для которых прекрасно подходит термин «бессмысленная бравада». Историки отмечают, что почти во всех цивилизациях способность стойко переносить боль считается признаком благородства, мужества и твердости духа. Наконец, в XIX веке некоторые врачи возражали против обезболивания, поскольку считали, что боль имеет важную физиологическую функцию и ее устранение помешает выздоровлению.

Однако, как убедительно доказывает письмо Фанни Берни, многие пациенты в XIX веке, завидев блеск приближающегося скальпеля, радостно приняли бы анестезию. И многие доктора не менее радостно дали бы ее, хотя бы из эгоистических соображений: ничто так не мешает мелкой моторике, как пациент, который кричит, корчится и сопротивляется. Это было понятно уже в III веке до н. э., когда взгляды на этот вопрос изложили в «Гиппократовом сборнике». Задача пациента, как отмечал автор в одном из трактатов о хирургии, состоит в том, чтобы «всеми силами способствовать врачу, проводящему операцию… и сохранять неподвижность той части тела, на которой она проводится». Ах да, и когда на вас надвигается хирург со скальпелем, автор велит «не избегать его, не отворачиваться, не отдергивать руку и ногу».

 

* * *

 

Но чтобы понять все факторы, которые одновременно подталкивали к открытию анестезии и отодвигали его, нужно внимательнее взглянуть на саму природу обезболивания и его воздействия на человеческое сознание. Состоявшееся в 1800 г. открытие медицинской анестезии прошло причудливый путь длиной в 50 лет, отмеченный благородством и безрассудством, любопытством и самолюбованием, отвагой и глупостью, черствостью и состраданием. Чтобы отправиться в этот путь, нужно найти человека, который первым обнаружил – и проигнорировал – обезболивающий потенциал оксида азота. Это был Гемфри Дэви. В ходе научного исследования оксида азота, который он назвал «веселящим газом», Дэви, находясь в запертом помещении, вдыхал до 19 литров газа и доводил пульс до 124 ударов в минуту. Позже он писал о своих опытах: «Он заставил меня метаться по лаборатории и танцевать, как сумасшедшего, и еще долго поддерживал во мне радость духа… Ощущения намного превосходят все, что я испытывал раньше… Это необыкновенно приятно… я казался себе совершенным существом, заново созданным и намного превосходящим остальных смертных».

Веха № 1

От филантропии к фривольности: открытие и забвение оксида азота

Услышав, что в 1798 г. англичанин Томас Беддо открыл в Бристоле Пневматический институт, многие сегодня представят себе группу ученых, размышляющих над устройством отбойных молотков и бескамерных резиновых покрышек. На деле же Пневматическое учреждение для лечебного вдыхания газов, как оно официально называлось, стало начинанием, раздвинувшим границы медицинской науки конца XVIII века. К тому времени ученые выяснили, что воздух – не однородное вещество, а смесь газов. Более того, эксперименты исследователей, например Джозефа Пристли, который открыл оксид азота в 1772 г., показали, что разные газы по‑разному воздействуют на человеческий организм. Для предприимчивых людей вроде Беддо, прекрасно знавшего о том, как страдают и задыхаются в нездоровом воздухе жители индустриальных городов, наука о газах открыла новый рынок санаториев и курортов, где людей подвергали воздействию «лечебных дуновений». Не менее важно и то, что Пневматический институт спонсировал научное исследование газов. Одним из самых одаренных и энергичных исследователей в нем был двадцатилетний Гемфри Дэви.

Дэви работал в лаборатории, в его обязанности входило изучение свойств оксида азота. Он должен был не только вдыхать газ сам, но и предлагать его посетителям, которые затем описывали свои ощущения. Во время одного из сеансов Дэви сделал любопытное наблюдение: после вдыхания газа у него перестал болеть прорезывающийся зуб мудрости. Но хотя это привело его к знаменитому заключению о потенциальном значении оксида азота в хирургии, Дэви не уделил этому вопросу особого внимания, отвлеченный другими интересными свойствами газа.

В отчете за 1800 г. под названием «Исследования химические и философские, касающиеся в основном оксида азота, или связанного азотного воздуха, и его вдыхания» Дэви, основываясь на собственном опыте, дал развернутое красочное описание этих свойств. В числе прочего он писал следующее.

Мои ощущения были поистине завораживающими… По мере того как приятные эмоции усиливались, я потерял связь с окружающим миром. Потоки ярких видений проносились в моем сознании и причудливо соединялись со знакомыми словами, производя небывалые новые ощущения. Мир наполнился новыми связями и новыми идеями…

Когда Дэви попросил добровольцев, которые вдыхали оксид азота в его лаборатории, письменно изложить свои ощущения, большинство сообщили, что почувствовали такое же изумление и удовольствие. «Описать мои ощущения нелегко, – писал некто Дж. У. Тобин. – Они были намного сильнее всего, что я испытывал ранее. Мои чувства чрезвычайно обострились, все вокруг производило неизгладимое впечатление. Мой разум воспарил до величайших высот». Джеймс Томсон описывал «будоражащее чувство в груди, весьма приятное: оно было таким огромным, что вызвало приступ невольного смеха, который я тщетно пытался подавить». И хотя некоторые, например М. М. Коутс, поначалу подозревали, что переживания, описанные в отчетах, следовало отнести скорее на счет чересчур живого воображения авторов, чем реального фармакологического воздействия газа, они тоже быстро отбрасывали сомнения. «Я не ждал никакого необыкновенного воздействия, – пишет Коутс, – но через несколько секунд ощутил подъем духа и неудержимое желание хохотать и танцевать. Прекрасно сознавая всю неуместность подобного поведения, я прилагал все усилия, чтобы подавить это желание, но безуспешно».

Пытаясь лучше понять, как оксид азота действует на тело и разум, Дэви даже дал вдохнуть газ двум парализованным пациентам и спросил, что они чувствуют. Один из них ответил: «Я не знаю, что чувствую», а другой сказал: «Я чувствую себя как музыка арфы». Дэви глубокомысленно отметил в своих записях, что первый пациент, вероятно, не имел переживаний, с которыми мог бы сравнить свои новые ощущения, а второй смог сопоставить их со своими прошлыми опытами в музыке.

Продолжая исследовать свои видения и ощущения, вызванные вдыханием оксида азота, Дэви обдумывал их значение с философской и поэтической точек зрения. Вокруг него сложился своеобразный клуб, в который входили поэты Роберт Саути и Сэмюэл Кольридж. Все вместе они вдыхали газ и обсуждали его влияние на художественную чувствительность.

Саути, вдохнув предложенный Дэви газ, пришел в полный восторг и сообщил: «Газ… придал мне силы и наполнил энергией каждый мускул в теле. Весь остаток дня я провел в приподнятом, чрезвычайно веселом настроении; мои слух, вкус и обоняние обострились необычайно. Должно быть, таким воздухом дышат в раю пророка Мухаммеда». Ответ Кольриджа был более сдержанным, однако он тоже написал Дэви: «Мои ощущения были в высшей степени приятными… такого беспримесного удовольствия я не испытывал еще никогда в жизни».

Хотя все это звучит как зарождение наркотического культа в духе 1960‑х, важно понимать, что руководитель Дэви, Томас Беддо, был врачом и филантропом. У него были самые благие намерения, а цель созданного им Пневматического института состояла в том, чтобы произвести переворот в медицине. Экспериментируя с различными газами, он надеялся найти способ лечения «мучительных болезней», а также состояний, при которых «апатия и упадок духа становятся невыносимыми, как настоящая боль». Читая написанные Беддо строки, в которых он надеется «уменьшить сумму болезненных ощущений человеческого рода», нельзя не восхищаться его искренностью – а значит, и мотивацией, стоявшей за экспериментами Дэви.

Несмотря на благородные стремления, изучение эйфорических свойств оксида азота отвлекло Дэви от его обезболивающего потенциала. Более того, вскоре Дэви полностью утратил интерес к оксиду азота: через два года он ушел из Пневматического института и переключился на другие научные исследования. Позже он прославился как открыватель ряда химических элементов: калия, натрия, кальция, бария, магния и стронция. А к наблюдению за болеутоляющим эффектом веселящего газа он больше не возвращался. Более того, всего через несколько лет серьезное изучение оксида азота вообще прекратилось. В 1812 г. один из бывших энтузиастов предостерегал в своей лекции, что этот газ «поглощает, истощает и уничтожает жизнь так же, как кислород истощает фитиль, заставляя его сгорать слишком быстро». Некоторые историки утверждают, что оксид азота «был засмеян до полного забвения» теми, кто насмехался над нелепым поведением людей под его воздействием.

Итак, первые вылазки в царство анестезии зашли в постыдный тупик. Но забудем о том, как Гемфри Дэви кружится в безумном танце по своей лаборатории, и признаем, что веселящий газ не следует слепо осуждать за его эйфорические свойства. Ведь именно они позволили анестезии выйти на следующий этап.

Веха № 2

25 лет «причуд» и «проказ» заканчиваются публичным провалом – и надеждой

В начале XIX века медицина упустила шанс познакомиться с анестезией, но общество вовсе не торопилось предавать оксид азота забвению. К 1830‑му начали появляться сообщения о том, что его вдыхают в развлекательных целях. Подобное времяпрепровождение было широко распространено в Англии и США среди всех слоев общества, в нем участвовали дети, студенты, художники, актеры и врачи. Примерно в то же время появилось новое удовольствие, точно так же проигнорированное медициной и мгновенно завоевавшее любовь публики, – эфир.

В отличие от оксида азота, открытого в лабораторных условиях сравнительно недавно, эфир был известен людям уже почти 300 лет. Впервые его описал около 1540 г. швейцарский врач и алхимик Парацельс. Более того, он заметил, что пары эфира действуют на кур, «без вреда утоляя их страдания и облегчая боль». Но ученые почти не интересовались эфиром до 1818 г., когда Майкл Фарадей, прославившийся своими исследованиями в области электромагнетизма, заметил, что вдыхание большого количества паров эфира вызывает глубокий сон и нечувствительность к боли. К несчастью, Фарадей пошел по стопам Дэви и сосредоточился главным образом на «бодрящих» свойствах эфира.

Итак, к 1830 г. врачи осудили оксид азота и эфир как опасные в медицине вещества, но, поскольку оба газа обладали веселящим действием, они были с энтузиазмом приняты публикой. Согласно сообщению, опубликованному в 1835 г., «несколько лет назад… молодые люди из Филадельфии вдыхали для развлечения эфир… и после этого вели себя игриво и двигались оживленно». Другие документы того времени сообщают о собраниях, на которых странствующие лекторы и артисты приглашали людей подняться на сцену, чтобы вдохнуть эфир или оксид азота и тем самым развлечь самих себя и публику. Некоторые пионеры анестезии утверждали, что именно «эфирные проказы» детства и юности позже вдохновили их на эксперименты с газами и поиск их применения в медицине.

Это приводит нас к первому зафиксированному медицинскому случаю использования эфира для анестезии. В 1839 г. Уильям Кларк вместе с приятелями‑студентами посетил в Рочестере сеанс эфирных «проказ» и принял в нем активное участие. Через несколько лет, когда он учился в Медицинском колледже Вермонта, воспоминания об этом вечере подали ему идею. Под присмотром своего профессора он смочил эфиром полотенце и накрыл им лицо молодой женщины, которой должны были удалить зуб. К несчастью, если женщина и получила какое‑то облегчение от эфира, это прошло незамеченным. Профессор расценил ее поведение как приступ истерики и запретил Кларку в дальнейшем использовать эфир в подобных целях. Передовое открытие Кларка осталось без внимания, и он умер, так и не узнав о своем вкладе в изобретение анестезии.

Примерно в то же время развлекательное использование эфира подтолкнуло к действиям еще одного врача, которому, по мнению многих, принадлежит честь открытия анестезии. Выросший в Филадельфии Кроуфорд Лонг не раз наблюдал за «проказами» под воздействием оксида азота и эфира. Позже, став практикующим врачом в Джорджии, он сам часто вдыхал эфир вместе с друзьями, наслаждаясь его будоражащим эффектом. Но внимание Лонга привлекло кое‑что еще. Позже он писал: «Я часто… обнаруживал на своем теле синяки и ушибы, но не мог вспомнить, как и когда они появились… Я заметил, что мои друзья под воздействием эфира также падали и получали ушибы, на мой взгляд довольно чувствительные, однако все они в один голос уверяли меня, что не чувствуют ни малейшей боли». Эти наблюдения, очевидно, и пришли в голову Лонгу в 1842 г., когда он встретился с Джеймсом Венейблом, страдавшим от двух небольших опухолей в задней части шеи. Венейбл не хотел удалять их, поскольку очень боялся боли, однако Лонг знал, что тот с удовольствием вдыхает эфир. Вспомнив о болеутоляющих свойствах эфира, опробованных на себе и своих друзьях, Лонг предложил дать его Венейблу во время операции. Тот согласился, и 30 марта 1842 г. операция была успешно и безболезненно проведена. Но хотя Лонг и позже продолжал давать эфир многим своим пациентам, он не счел нужным опубликовать сообщение о своей работе. Он сделал это только в 1849 г. – через три года после того, как другой человек получил всю славу первооткрывателя.

Вскоре после того, как Лонг впервые использовал эфир в медицинских целях, произошло еще несколько примечательных событий, из‑за которых медицина и анестезия снова едва не разминулись. В декабре 1844 г. Хорас Уэллс, зубной врач из Хартфорда, посетил выставку, на которой странствующий артист Гарднер Кольтон демонстрировал действие оксида азота. На следующий день Кольтон провел для Уэллса и еще нескольких человек частную демонстрацию, во время которой испытуемый, вдохнув газ, начал как бешеный бегать по комнате, бросался на стены и опрокидывал мебель, падал на пол и сильно разбил себе колени и повредил другие части тела. После того как действие газа прошло, человек с изумлением посмотрел на свои ушибы, которых даже не почувствовал под воздействием газа, и воскликнул: «Ого! Так можно подраться с целой бандой и ничего не почувствовать!» Уэллс, в то время страдавший от болезненно режущегося зуба мудрости, был заинтригован. Он попросил Кольтона дать ему вдохнуть газ, пока другой врач будет удалять ему зуб. На следующий день, 11 декабря 1844 г., Кольтон дал Уэллсу вдохнуть оксид азота, зуб был благополучно вырван, а когда действие газа прекратилось, Уэллс воскликнул: «Наступает новая эпоха в удалении зубов!»

Но когда Уэллс попытался представить свое открытие медицинскому сообществу, удача ему изменила. В январе 1845 г. он приехал в Бостон, чтобы познакомить с анестезией хирургов из Центральной больницы Массачусетса. Один из них, Джон Уоррен, позволил Уэллсу дать оксид азота пациенту, который ожидал удаления зуба. К несчастью, перед большой аудиторией, полной студентов и врачей, подача газа была «по ошибке остановлена слишком рано», и во время операции пациент стонал от боли. Позже он подтвердил, что газ все‑таки отчасти ослабил боль, но тогда в аудитории раздались крики «Обман!», и Уэллс был вынужден удалиться под звуки хохота.

Таким образом, после двух десятилетий причуд и проказ, поверхностных знакомств и расставаний, откровенных провалов и непризнанных успехов Кларка, Лонга и Уэллса наступил новый этап: «официальное» открытие анестезии.

Веха № 3

Наконец‑то анестезия! Открытие летеона (простите, эфира)

Когда Хорас Уэллс пережил унизительный провал в переполненной аудитории Центральной больницы Массачусетса, среди присутствующих был и его бывший коллега и деловой партнер, зубной врач Уильям Мортон. Неясно, кричал ли он вместе со всеми «Обман!». Вполне вероятно, Мортон был не меньше Уэллса раздосадован неудачей. Два года назад они вместе работали над новой техникой изготовления вставных челюстей, для которой пациент должен был пройти мучительную процедуру удаления всех зубов. Крайне недовольные текущим анестетиком (смесью бренди, шампанского и опиумной настойки), оба искали более эффективные способы облегчить боль пациентов, а значит, расширить бизнес. Но хотя демонстрация действия оксида азота провалилась, примерно в то же время Мортон узнал от знакомого профессора химии из Гарвардской медицинской школы, что некоторыми любопытными свойствами, которые могут заинтересовать Мортона, обладает эфир.

По некоторым данным, профессор Чарльз Джексон лично обнаружил эти свойства в 1841 г., когда в его лаборатории взорвалась стеклянная банка эфира и его ассистент получил мощную незапланированную анестезию. После того как Джексон поведал Мортону об этих свойствах и рассказал ему, как приготовить эфир, Мортон начал собственные исследования. Поставив ряд захватывающих опытов (возможных только в мире, где еще не существовало Управления по контролю лекарственных средств), он последовательно опробовал эфир на своей собаке, рыбе, самом себе и своих друзьях и, наконец, 30 сентября 1846 г. – на пациенте, который пришел к нему удалять зуб. Когда пациент очнулся и сообщил, что не почувствовал ни малейшей боли, Мортон быстро договорился об открытой демонстрации.

Через две недели, 16 октября 1846 г. – теперь этот момент считается решающим в истории «открытия» анестезии – Мортон вошел в хирургический театр Центральной больницы Массачусетса. Он опоздал, так как вносил последние поправки в подающий газ аппарат. Мортон дал эфир пациенту Гилберту Эбботу, а доктор Джон Уоррен удалил опухоль на его шее. Демонстрация прошла успешно, и доктор Уоррен, явно знакомый с неудачей, которая недавно постигла партнера Мортона, повернулся к аудитории и произнес: «Джентльмены, это не обман». Величие момента и его место в истории было признано всеми присутствующими, включая выдающегося хирурга Генри Бигелоу, который сказал: «Сегодня мы видели то, о чем вскоре узнает весь мир». Он был прав. На следующий день новость напечатали в газете Boston Daily Journal, а через несколько месяцев эфир начали использовать для анестезии по всей Европе.

Но, несмотря на ошеломляющий успех Мортона в Центральной больнице Массачусетса, применение эфира почти сразу запретили. Почему? Мортон отказался сообщить докторам, что именно он дал пациенту. Утверждая, что это секретное патентованное лекарственное средство, он замаскировал эфир с помощью красителя и ароматизатора и называл его «летеон». Но на представителей больницы это не произвело ни малейшего впечатления: они отказались использовать средство, пока Мортон не откроет его истинную природу. Мортон наконец сдался, и через несколько дней летеон – лишенный красителя, ароматизатора и благозвучного имени – снова появился в больнице в виде старого доброго эфира.

Следующие 20 лет Мортон провел в борьбе за статус первооткрывателя анестезии и финансовое вознаграждение, но в конечном итоге потерпел неудачу, отчасти из‑за того, что на эти лавры претендовали также Джексон и Уэллс. Тем не менее, хотя в предыдущие 50 лет свой вклад в открытие анестезии внесли многие – в том числе Дэви, Кларк, Лонг, Уэллс и Джексон, – сегодня именно Мортон получил широкое признание как первый человек, продемонстрировавший действие анестезии и коренным образом изменивший медицинскую практику.

Веха № 4

Взросление: новый анестетик и споры о его использовании

Несмотря на быстрое и широкое распространение эфира, до появления медицинской анестезии в полном смысле слова было еще далеко. Одна из причин растущей после демонстрации Мортона популярности эфира заключалась в том, что, благодаря простому совпадению или велению судьбы, он обладал рядом качеств, которые казались слишком хороши, чтобы быть правдой: легкий в изготовлении, намного более мощный, чем оксид азота, простой в употреблении (достаточно слегка смочить им тряпку) и прекращает свое действие в определенное время. Более того, эфир был в целом безопасным. В отличие от оксида азота, его можно было вдыхать в количествах, достаточных для обезболивания, при этом не рискуя задохнуться. Наконец, эфир не угнетал сердцебиение и был нетоксичен для тканей. Учитывая неопытность тех, кто первым давал эфир пациентам – не говоря уже о далеко не больничной атмосфере, царившей на сеансах «проказ» и «причуд», – медицина XIX века не могла бы желать лучшего анестетика.

На самом деле, конечно, эфир не был идеален. Среди его недостатков можно назвать взрывоопасность, неприятный запах, способность вызывать у отдельных пациентов тошноту и рвоту. Как это часто бывает, всего через год после демонстрации Мортона был открыт новый анестетик – хлороформ, – который в кратчайшие сроки практически вытеснил эфир с Британских островов. Популярность хлороформа в Англии, вероятно, было обусловлена его объективными преимуществами по сравнению с эфиром: он не был горючим, имел менее отталкивающий запах, начинал действовать быстрее, и (что, вероятно, было главным) к его открытию не имели никакого отношения дерзкие молодые выскочки из США.

Хотя хлороформ был синтезирован в 1831 г., его не тестировали на людях, пока кто‑то не предложил шотландскому акушеру Джеймсу Симпсону опробовать его вместо эфира. Заинтригованный, Симпсон сделал то же, что и любой хороший исследователь его времени: он принес немного хлороформа домой и 4 сентября 1847 г. на званом ужине вдохнул его вместе с группой друзей. Позже, очнувшись на полу среди своих гостей, лежащих вповалку без сознания, Симпсон горячо уверовал в анестетические свойства хлороформа.

Но Симпсон не только открыл обезболивающие свойства хлороформа. Открытие эфира было быстро принято медициной и обществом, но его использование оставалось крайне противоречивым в одной области – деторождении. Здесь щепетильность была связана с религиозными представлениями, гласящими, что боль деторождения – наказание Господа за первородный грех Адама и Евы. Негодование, с которым сталкивались те, кто пытался как‑то избежать ее, было велико. Один из самых ярких примеров случился в родном городе Симпсона Эдинбурге за 250 лет до описываемых событий. В 1591 г. Эуфания Макалейн искала облегчения от боли в родах и в «награду» за это была живьем сожжена на костре по приказу короля Шотландии. Симпсон всеми силами отстаивал использование анестезии для безболезненного деторождения, возможно, надеясь тем самым искупить грехи предков. 19 января 1847 г. он стал первым врачом, применившим анестезию – эфир, – чтобы облегчить роды у женщины с деформированным тазом. Хотя Симпсон столкнулся с яростью и негодованием людей, осуждавших его «сатанинские проделки», он обдуманно противостоял критике, цитируя отрывки из Библии, особенно намекающие, что сам Господь был первым анестезиологом: «И навел Господь Бог на Адама крепкий сон… и взял одно из ребер его, и закрыл то место плотью».

Через несколько месяцев Фанни Лонгфелло, жена знаменитого поэта Генри Лонгфелло, стала первой женщиной в США, получившей анестезию в родах. В одном из ее писем, написанных позже, слышатся смешанные чувства: вина, гордость, возмущение и обычная благодарность.

Мне очень жаль, что все вы сочли меня опрометчивой и бесстыдной, когда я решилась попробовать эфир. Но вера Генри придала мне отваги. К тому же я слышала, что это с успехом делают за рубежом, где хирурги распространяют это великое благословение куда более щедро, чем наши нерешительные доктора… Я чувствую гордость, став первой на пути к облегчению страданий бедного и слабого женского рода… Я рада, что в мое время это стало возможным… но мне печально от того, что благодарность нельзя излить на более достойных людей, чем группа первооткрывателей, на людей, стоящих выше ссор об этом даре Божьем.

Веха № 5

От бинта и перчатки к современной фармакологии: рождение науки

После демонстрации Мортона эфир начали использовать повсеместно, но анестезия еще не была наукой в полном смысле слова. Чтобы понять причину, достаточно прочесть слова некого профессора Миллера, который рассказывал, что в Королевской больнице в Эдинбурге анестезию выполняли «чем угодно, лишь бы это давало доступ ко рту и ноздрям». «Чем угодно» мог оказаться первый попавшийся предмет: «платок, полотенце, кусок бинта, ночной колпак или губка». Разумеется, с поправками на сезон: «Зимой в дело нередко пускали перчатку секретаря или какого‑нибудь наблюдателя». По словам Миллера, расчет дозировки был также далек от науки: «Пациент должен как можно скорее потерять чувствительность, но невозможно заранее сказать, сколько ему для этого понадобится, 50 капель или 500».

Одной из причин такого легкомысленного отношения была уверенность в том, что эфир и хлороформ безвредны. Но, как нетрудно догадаться, чем активнее врачи использовали анестезию, тем больше становилось смертельных случаев, нередко внезапных. Так, в медицинском отчете, составленном в 1847 г., врач из Алабамы рассказывает о том, как его вызвали прооперировать чернокожего раба, страдавшего от столбняка и тризма челюсти. Доктор нагрел инструменты для очищения раны, дантист дал пациенту эфир. Но, ко всеобщему потрясению, «под воздействием эфира пациент через минуту обмяк, а через четверть часа умер, несмотря на все мои попытки сделать искусственное дыхание и вернуть его к жизни. Все присутствующие согласились: он умер от того, что вдохнул эфир».

В основном эти вопросы не слишком заботили докторов, но одного из них, английского врача Джона Сноу, вопросы применения и безопасности анестезии, наоборот, крайне интересовали. В 1846 г., за два года до знаменитого расследования эпидемии холеры в Лондоне, Сноу услышал, что эфир успешно применяют для анестезии. Очарованный, он оставил практику семейного врача и посвятил себя изучению химических свойств, изготовления, нанесения, дозировки и результатов действия эфира. Побуждаемый интересом к безопасности, Сноу изучал смерти, связанные с употреблением эфира, уделяя особое внимание случаям передозировки и небрежного применения средства.

В те времена фармакология находилась в зачаточном состоянии, и подсчеты Сноу, определившего растворяемость эфира в крови, соотношение между насыщенностью раствора и силой его действия и даже установившего, как температура в помещении влияет на необходимое пациенту количество анестезии, произвели на современников огромное впечатление. На основе своих исследований Сноу разработал прибор для перегонки жидких анестетиков в газообразные, создав лекарственную форму, позволяющую рассчитывать дозировку гораздо точнее, чем с помощью ночного колпака или зимней перчатки. Усовершенствования в области безопасности анестезии, предложенные Сноу, подробно описаны в его заметках, где на 800 с лишним пациентов, которым он давал эфир, отмечены всего три смерти из‑за употребления анестетиков.

Но, возможно, самым важным и увлекательным аспектом работы Сноу были клинические наблюдения за пациентами, подвергавшимися анестезии. В то время большинство практикующих врачей относились к общей анестезии как к примитивной кнопке «вкл/выкл»: применяем эфир, пациент теряет сознание, проводим операцию, пациент приходит в себя. Хотя было очевидно, что потеря сознания и интенсивность болевых ощущений у пациентов проходят разные этапы. Сноу первым приступил к серьезному изучению этих этапов и их соотношения с безопасной, безболезненной хирургией. В своей монографии «О вдыхании паров эфира во время хирургических операций», опубликованной в 1847 г. и ныне считающейся одной из классических работ в области медицины и анестезиологии, он не только дал указания о том, как готовить и применять обезболивающее, но и выделил пять стадий общей анестезии, аналогичных тем, которые признают и современные врачи.

Стадия 1  – пациент начинает чувствовать изменения, но осознает, где находится, и может совершать произвольные движения.

Стадия 2  – пациент сохраняет некоторые ментальные функции и способность совершать произвольные движения, но они становятся беспорядочными.

Стадия 3  – пациент теряет сознание, утрачивает ментальные функции и произвольность движений, хотя некоторые мышечные сокращения сохраняются.

Стадия 4  – пациент полностью без сознания и неподвижен, сохраняется только дыхание.

Стадия 5  – опасная последняя стадия, на которой дыхание становится «затрудненным, слабым или нерегулярным» и «приближается смерть».

Описав эти стадии в подробностях, о которых ранее не упоминал ни один практикующий врач, Сноу определил, что пациенты переходят из одной стадии в другую в среднем с интервалом в 1–2 минуты. Также он заметил, что, если применение эфира прекратить после стадии 4, пациент будет оставаться в достигнутом состоянии 1 или 2 минуты, затем постепенно начнет возвращаться к стадии 3 (3–4 минуты), стадии 2 (5 минут) и стадии 1 (10–15 минут). Он также сообщил, что операцию можно проводить уже на стадии 3, когда хирургическое вмешательство «не вызовет у пациента никакого отклика, кроме искажения лица… и, возможно, слабого стона». На стадии 4 пациент «сохраняет идеальную неподвижность, независимо от того, какие процедуры над ним производят».

Объясняя, как разные типы пациентов реагируют на анестезию, Сноу писал, что при переходе от стадии 1 к стадии 2 «женщины, склонные к истерии, иногда начинают рыдать, хохотать или кричать». Он также обнаружил, что пациент сохраняет четкие воспоминания только о первой стадии общей анестезии и что в этот период он чувствует себя «вполне сносно и даже испытывает удовольствие». Кроме того, он дает советы по поводу того, как пациенту следует питаться перед анестезией («легкий завтрак»), как помочь принять эфир («Многие поначалу жалуются на едкий запах… Следует подбодрить больного, чтобы он отнесся к этой неприятности терпеливо»), и предупреждает, что на стадии 2 некоторые пациенты могут прийти в возбуждение и внезапно почувствовать желание «говорить, петь, смеяться или плакать».

Работа Сноу, посвященная использованию эфира, была опубликована в 1847 г., но еще до того, как она получила широкое распространение, Джеймс Симпсон познакомил медицинскую общественность с хлороформом. Вскоре Сноу переключился на изучение эффектов этого нового анестетика. Через несколько лет он стал настоящим специалистом в этой области и любимым анестезиологом лучших лондонских хирургов. Его слава достигала пика дважды, в 1853 и 1857 гг., когда его приглашали дать хлороформ королеве Виктории во время рождения принца Леопольда и принцессы Беатрисы. «Когда хлороформ начал действовать, – отметил в своих записях Сноу, – Ее Величество выразила чувство глубокого облегчения». Разрешившись от бремени, «королева вела себя весьма бодро и жизнерадостно и выразила удовлетворение действием хлороформа».

После смерти Сноу в 1858 г. его исследования в области фармакологии и анестезии, наряду с его клиническим опытом и оставленными публикациями, подняли анестезию на уровень науки и сделали его первым в мире практикующим анестезиологом. Хотя медицинская общественность еще много лет не могла в полной мере оценить его труды, он помог поставить финальный восклицательный знак в одном из величайших прорывов в истории медицины.

Связь между потерей и пробуждением сознания

Нетрудно понять, почему некоторые ставят анестезию на одно из первых мест среди важнейших открытий в истории медицины. После нескольких тысяч лет малоэффективных попыток предотвратить боль – от алкоголя и корня мандрагоры до сильного удара по голове – открытие ингаляционных анестетиков стало настоящим прорывом, совершенно не похожим на все, что люди видели или представляли себе раньше. Возможность быстро и надежно отключить пациента от болевых ощущений при проведении самого радикального оперативного вмешательства в его теле и вместе с тем дать ему шанс прийти в себя уже через несколько минут, не ощущая почти никаких последствий, преобразило медицину и общество в целом. Теперь пациенты намного охотнее соглашались на операции, которые могли спасти или существенно облегчить им жизнь, а хирурги, которым больше не приходилось сталкиваться с сопротивлением больных, могли выполнять больше операций, разрабатывать новые приемы и способы спасения жизней.

И все же, как мы убедились за десятилетия «причуд» и «проказ», открытие анестезии требовало трансформации общества на нескольких уровнях. Нужно было разобраться с религиозными вопросами, переубедить медиков, которые считали, будто боль необходима для выздоровления. Кроме того, и у врачей, и у пациентов должно было выработаться новое отношение к невообразимому, изменяющему сознание опыту. Интереснее всего, что болеутоляющее действие анестезии не может и не должно быть отделено от ее общего воздействия на разум человека. Оглядываясь назад и вспоминая историю Гемфри Дэви, Кроуфорда Лонга и Хораса Уэллса, нельзя не отметить иронию: именно эйфорические свойства газов – и физические увечья, которые люди получали, наслаждаясь ими, – привели к открытию их анестетических свойств.

Медицина и общество сосредоточились главным образом на обезболивающих свойствах эфира, однако наблюдательные и думающие люди заинтересовались прежде всего философскими и метафизическими вопросами, связанными с воздействием анестетика на тело и разум.

Например, Джон Сноу в ходе своего скрупулезного научного исследования заинтересовался комментариями пациентов, которые приходили в себя после наркоза. «Некоторые состояния ума, – писал он, – представляют огромный интерес с психологической точки зрения… Видения пациентов часто относятся к первым годам их жизни, и многим представляется, будто они отправляются в путешествие». Сноу добавляет, что, очнувшись, пациент «испытывает радостное возбуждение или другое измененное состояние чувств… и нередко выражает благодарность хирургу в куда более пылких и горячих выражениях, чем во всех прочих случаях».

Генри Бигелоу, хирург, присутствовавший на знаменитой демонстрации Мортона, также интересовался этим аспектом общей анестезии и записывал свои наблюдения о пациентах, которым давали эфир перед удалением зубов. Одной пациентке, шестнадцатилетней девушке, вырывали коренной зуб. В момент удаления зуба она «вздрогнула и нахмурилась», но Бигелоу записал, что позже, придя в себя, «она сказала, что ей снился очень приятный сон и она совершенно не чувствовала операционного вмешательства». Другой пациент, «крепкий мальчик 12 лет», согласился вдохнуть эфир только после «долгих поощрений и уговоров». Однако после того как мальчику успешно удалили под наркозом два зуба, он очнулся и «объявил, что это было самое веселое событие в его жизни, твердо пообещал, что придет к нам еще раз, и даже настаивал, чтобы ему безотлагательно удалили еще один зуб». Третьей пациентке удаляли задний зуб, и, придя в себя, «она воскликнула: “Это было прекрасно!” Ей снилось, что она вернулась домой и провела там целый месяц».

Неудивительно, что самые живые и красочные описания опыта, полученного под общей анестезией, оставляли художники, мыслители и философы того времени. На следующий день после того, как его жена первой в США получила анестезию при родах, Генри Лонгфелло тоже познакомился с воздействием эфира перед удалением двух зубов. Он описал свои ощущения так: «На меня напал приступ смеха. Затем мой мозг перевернулся, и я словно бы взмыл по спирали вверх, как жаворонок. Я осознавал все, что происходит, и, когда врач удалял зуб, я хотел крикнуть, как будто издалека, будто из глубочайшей пропасти: “Стойте!” Но на самом деле я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, а зуб вышел совершенно безболезненно».

Первые экспериментаторы, вдыхавшие оксид азота, уже поднимали фундаментальный вопрос ментальных и чувственных переживаний и ограниченной способности их описать. Как заметил один человек, получивший газ от Дэви: «Мы должны либо изобрести новые термины, чтобы выразить эти необыкновенные ощущения, либо найти для новых идей определение среди старых слов и получить таким образом возможность разумно обсуждать друг с другом воздействие этого потрясающего газа».

Пожалуй, Дэви поступил разумно, обратившись за помощью к людям искусства, которые лучше других умели выразить в словах свои переживания. Одно из лучших описаний того, как анестезия пробуждает дремавшие до этого области сознания, оставил американский писатель, натуралист и философ Генри Торо. 12 мая 1851 г. он получил эфирный наркоз перед удалением зуба и затем написал: «Я убедился, как далеко человек может уйти от собственных чувств. Вас предупреждают, что процедура лишит вас сознания, но никто не может вообразить, что значит быть без сознания – насколько человек на самом деле удаляется от собственного сознания и всего, что называет “этим миром”, – пока не испытает это на собственном опыте… Вы чувствуете неизмеримо огромное расстояние, словно между одной жизнью и другой, намного превосходящее все дороги, пройденные вами в жизни. Вы чистый разум, лишенный тела… Вы прорастаете, как семя в земле. Вы сосредоточены в корнях, как жизнь дерева зимой. Если вы любите путешествовать, примите эфир – и он унесет вас дальше самых далеких звезд».

Прогресс науки: «вырубить» пациента или смешать точный молекулярный коктейль

Эволюция анестезирующих препаратов прошла долгий путь с первых открытий, сделанных в середине XIX века. После унизительного провала Уэллса оксид азота впал в немилость, но в 1860‑х его снова начали использовать при удалении зубов, а позже и для некоторых хирургических процедур. Хлороформ некоторое время активно использовали в Европе, но затем выяснилось, что он обладает рядом побочных действий, которых нет у эфира, в том числе вредит печени и вызывает сердечную аритмию. Вскоре его популярность пошла на спад. Из трех первых ингаляционных анестетиков только эфир оставался в общем употреблении до начала 1960‑х.

В начале ХХ века появилось и было изучено множество новых ингаляционных анестетиков, в том числе этилен, дивиниловый эфир, циклопропан и трихлорэтилен. Однако все они имели общие недостатки: воспламеняемость и токсичность. В 1950‑х путем добавки фтора было получено несколько невоспламеняющихся анестетиков. Некоторые из них вскоре прекратили использовать из‑за токсичности, другие употребляют до сих пор, в том числе энфлюран, изофлуран, севофлуран и десфлуран.

В 1950‑х работа продвинулась по многим фронтам: от разработки местной, регионарной и внутривенной анестезии до технических улучшений в области управления наркозом. Но, пожалуй, самый захватывающий прогресс происходит сейчас в области нейронауки. Никто не знает до конца, как работает анестезия. Для нас это такая же загадка, как сама природа человеческого сознания. Однако недавние находки позволили приподнять завесу тайны над механизмом воздействия анестетиков на нервную систему и узнать больше о ее общем воздействии на сознание и болевые ощущения, а также о действии на молекулярном уровне на отдельные клетки (нейроны) в разных отделах головного и спинного мозга.

Современные практикующие врачи безусловно понимают, что анестезия не просто «вырубает» пациента. Она складывается из нескольких ключевых аспектов: расслабление (миорелаксация), торможение психического восприятия, анальгезия (обезболивание), нейровегетативная блокада и поддержание адекватного метаболизма. В 1990‑х исследователи обнаружили, что анестетики достигают всего этого путем воздействия на разные отделы нервной системы.

 

* * *

 

В 1990‑х исследователи сделали еще более удивительные открытия о воздействии обезболивающих веществ, создав предпосылки для появления улучшенных анестетиков будущего. Например, долгие годы считалось, будто все такие средства воздействуют на одну и ту же мишень в мозге, меняя внешнюю оболочку нейрона. Однако теперь исследователи знают, что универсального ответа, который объяснял бы, как работают все анестетики – или даже как работает один агент, – не существует. Анестетики меняют механизм работы нейронов (то, каким образом они передают друг другу сигналы), изменяя микроскопические поры на поверхности нейрона – ионные каналы. Существуют десятки разновидностей ионных каналов, поэтому анестетики могут действовать по‑разному, в зависимости от того, на какие из них они направлены. Более того, поскольку в мозге миллиарды нейронов и бесчисленное количество связей между ними, свою роль также играет расположение нейрона, находящегося под воздействием препарата, внутри мозга. Исследователи установили, что воздействию анестезии подвержены крупные отделы мозга: таламус (передает сигналы в высшие отделы), гипоталамус (регулирует множество функций, в том числе сон), кора (внешний слой, участвующий в мыслительном процессе и сознательном поведении), гиппокамп (участвует в формировании воспоминаний).

Более того, не так давно нейрологи обнаружили, что анестетики могут действовать по‑разному, обращаясь к высокоспецифическим «рецепторам». Рецепторы – крошечные молекулы на поверхности нейронов, которые определяют, откроется ли ионный канал (а значит, передастся ли сигнал). Анестетики разных типов регулируют передачу нервного импульса и оказывают свое уникальное воздействие, взаимодействуя с различными рецепторами.

Один из рецепторов, играющий ключевую роль в действии анестезии, называется рецептором гамма‑аминомасляной кислоты (ГАМКА‑рецептор). Исследования показали, что разные анестетики могут действовать по‑разному, в зависимости от того, к какому региону (субъединице) ГАМКА‑рецептора они присоединяются, в какой части нейрона расположен ГАМКА‑рецептор и в каком отделе мозга находится нейрон. Ясно, что при таком количестве переменных исследователей ждет долгая и трудная работа. Им предстоит разобраться во множестве способов действия нынешних и будущих анестетиков.

Но именно это и есть самое интересное и захватывающее в будущем анестезиологии. Узнавая все больше о том, как и где анестетики воздействуют на нервную систему, возможно, нам удастся разработать препараты, направленные на конкретные рецепторы и их субъединицы, что в результате даст эффект узконаправленного действия. Препараты узконаправленного действия можно будет комбинировать, чтобы получить более безопасную и эффективную анестезию. Как заметил анестезиолог Беверли Орсер в недавней статье в журнале Scientific American, многие эффекты современной анестезии «необязательны и нежелательны». Однако, если врачи научатся составлять «коктейль, в котором каждый из компонентов выполняет одну строго определенную функцию, в будущем анестезия сможет покорить новую высоту: например, во время операции пациент сможет оставаться в сознании и разговаривать, но совершенно не будет чувствовать боли, когда ему восстанавливают сломанную конечность… или заменяют тазобедренный сустав».

 

* * *

 

Итак, сегодня, через 150 лет после того, как Уильям Мортон изменил медицинскую практику, предложив использовать эфир в хирургии, анестезиология продолжает развиваться сама и провоцирует изменения в других областях медицины. Так же интригует и другой ее аспект: некоторые полагают, будто сведения, полученные при изучении анестетиков, помогут нам раскрыть многие секреты разума. Как заметили исследователи в одном из недавних номеров Nature Reviews: «Анестезирующие агенты используются, чтобы идентифицировать нейроны и связи между ними, участвующие в осознанном восприятии и механизмах сна и пробуждения». Результаты текущих исследований «вероятно, дадут сущностные знания… которые будут иметь огромное значение для медицины и основ нейрологии».

К таким знаниям относятся не только механизм действия новых анестетиков, но и загадки человеческого сознания, от природы мыслей и снов до высших ощущений, описанных Гемфри Дэви более 200 лет назад. Но куда бы ни привели нас эти исследования – в глубины человеческой натуры или «дальше самых далеких звезд», – мы не должны забывать о том качестве анестезии, которое полностью изменило жизнь человечества. Джон Сноу с восхищением писал в своей работе в 1847 г.: «Постоянный успех, сопровождающий употребление эфира, есть одно из его величайших достоинств… Пациент избавлен теперь не только от боли, но и от мучительного ожидания ее… и уже относится к операции лишь как к назначенному времени, после которого сможет не вспоминать о ноющем суставе или другой досадной болезни».

Слова Сноу подтверждают рождение новой науки и нового уровня восприятия, неизвестного до XIX века, но высоко оцененного с тех пор во всем мире.

Поиск

ФИЗИКА

ХИМИЯ

Поделиться

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru